Контакты

7777373@mail.ru

Интервью брал: М. Верещагин

В свои 72 года Алексей Петренко отнюдь не выглядит патриархом. Напротив – глаза его молодо блестят и он полон масштабных творческих планов. Только что Петренко дал согласие на съемки в блокбастере украинских кинематографистов, это будет новая экранизация гоголевской повести «Тарас Бульба», где Алексей Васильевич сыграет главную роль. И в личной его жизни произошло большое событие: осенью минувшего года Алексей Петренко женился. Тяжело перенеся уход из жизни своей горячо любимой супруги Галины Кожуховой, с которой он вместе прожил больше 30 лет, артист вновь обрел любовь. Его новой избранницей стала Азима Расуловна Абдумаминова, солидная дама и мать четверых детей. Знакомы они были давно, но чувство вспыхнуло на берегах озера Иссык-Куль, когда Петренко решил посетить духовные места и побывать в Свято-Никольском храме. Влюбленные скрепили свой союз не только в загсе, но и венчанием. Алексей Петренко убежден, что для него начался новый счастливый этап в творчестве и в семейных отношениях, но поговорить захотел, прежде всего, о том, с чего начинался его артистический путь.
Об искусстве, о жизни, о том, кому и за что он благодарен в своей судьбе, Алексей Петренко рассказал в беседе с Михаилом Верещагиным.

Алексей Васильевич, здравствуйте. Во-первых, низкий Вам поклон, и спасибо Вам за то, что мы имеем возможность беседовать с Великим актером. Подлинность Вашего существования в кадре поражает, и Вы живете, переживаете в кадре. Когда у Вас бывают минуты, перерывы между съемками… кого в первую очередь Вы вспоминаете – народного артиста Марьяненко или, может быть, Элема Климова или, в первую очередь, благодарите родителей?
– Голливудские актеры, те, когда получают «Оскара», они маму, папу благодарят жену. А я не задумывался, потому что мы же не голливудские актеры, мы, в общем, не задумываемся, кого благодарить. А жаль, что не задумываемся. Я благодарен судьбе, во-первых, что я родился от своих родителей. Во-вторых, что я родился в Украине – песенной и очень юморной, и игривой, и такой ртутной Украине. Я счастлив, что я два раза поступал в театральный институт после института и не поступил, в Киевский театральный институт. Вот видите, судьба, она в общем-то как-то, или ангел-хранитель, или, как хотите, понимайте, она распоряжается по-своему и распоряжается всегда лучше, чем ты бы распорядился. Я два года подряд поступал туда и не поступил. Не поступил по причине банальной, не потому что я. Я по мастерству проходил там, туры проходил. Первый раз была двойка по русскому диктанту, а второй раз сочинение, надо было писать образ Платона Кречета. Я его начал писать там, в духе Котляревского. Мне надоело там писать, какой он советский, такой вот чистый, такой разэтакий, в общем, положительный, расположительный герой и так далее. О положительном писать трудно очень. Я начал там: Платон был парубок моторный, хлопец…**казак, болячкам не давал то-то и то-то, смерти понувати не давал ни як. Горилки не желал вин сроду, бо пил наш Кречет кипечену воду. Такой был положительный, что даже ничегошенько…И целая там такая…Ну половину я написал, не до конца. Перерыв. (Я ушел в туалет в перерыв). Потом вышел из туалета и говорю: да ну его на хрен, сочинение. Пошел, купил бутылку водки, пошел в общагу. Там ребята еще живут те, которые провалились уже, которые не прошли первый тур, я с ними сел, выпил, и мы начали что-то дурачиться, чего-то делать там интересное. А потом я уехал в Чернигов свой опять. И первый раз я слесарем пошел работать, потом второй раз провалился, пошел молотобойцем работать. А потом после молотобойца я пошел матросом работать, это третий раз, уже перед третьим поступлением я матросом на корабле работал. И взял отпуск за свой счет и поехал поступать… Нет, я поехал из кузницы поступать. Отпуск мне дали. Матросом я перед кузницей. Вот, поехал, а там… Вот вы говорите, кому я благодарен? Вот я был благодарен судьбе действительно, потому что опять, в Харьков когда я приехал…Знаете, я и так учился так…Я никогда не учил, я никогда не учил уроки. Я встречал отличника там…Прогуливал уроки. Отца вызывали в школу и говорили: что же он у вас такой больной? Вы его вылечите как-нибудь, две трети он не ходил в школу. Он одну треть только ходит в школу, он все время больной. Отец говорит: как больной? Он каждый день выходил, уходил в школу, он у нас вообще не болеет. Какой больной? Ему говорят: ну он справки приносит каждый раз, когда…А мы со своим дружком, он меня научил, мы что-нибудь это самое…Один раз он меня научил – надо полезть, грязными ногтями горло поцарапать немножко и потом сразу в детскую поликлинику прийти, там открыл, горло красное, там джи-джи-джи, написать. Второй раз с языка наскрести белое вот это самое и в глаза сюда заложить. И глаза гноятся, глаза начинают гноиться. И к врачу с утра, прямо мимо школы к врачу, значит. Третий раз ничего, никакой причины, вообще пошли гулять. А это очень быстро убирается, сам себе своей же мочой взял, промыл, и все закончилось. А так ну все, конъюнктивит такой, там просто такой гной идет… Ну много способов, я не все буду рассказывать, а то от армии косить будут так. И дальше уже встречали мы отличника какого-нибудь, который из школы выходил, к концу уроков встречали его, за груди: что задали, там то-то и то-то? Давай, реши сейчас, на тебе тетрадь, напиши…Мне надо домой. Чего? Блим-блим. Давай, пиши. По чему, что задали? Вот задали там Котляревского или задали там Коцубинского, Фата Моргана. А про что это Фата Моргана? Ну, расскажи кратко сюжет. А он уже все, он отличник, он все читал уже. Он расскажет. Ты бум-бум-бум, намотал, и дальше живешь. Ну вот, а тут еще два года уже прошло, представляете? Я два года работал то на заводе, то матросом, то молотобойцем где, в общем-то, восемь часов машешь этой кувалдой. Там только поесть и спать. Хотя я еще умудрялся на дискотеки ходить. Ну, тогда не дискотеки были, а просто (мы называли) на дрыгалки. И я не высыпался, уставал страшно. И какая там…Конечно, я ничего не учил. И совсем я уже на нуле был, и когда пришел в институт, и стал чего-то показывать, рассказывать комиссии, которая принимает документы. Вот приняли документы у меня. И Трофим Карпович Ольховский такой педагог…Марьяненко был руководитель курса, наш корифей украинский, который еще с Заньковецкой работал, он племянник Крапивницкого, племянник великого Крапивницкого. Но и он был великим актером. А у него был брат еще более мощный актер Петляшенко. Он уехал в Америку в свое время, но там погиб, Языка он не знал, и он работал посудомойщиком там, и то, то, то. Его там видели, кто ездил туда, в Америку, и он там как актер не состоялся, к сожалению, и погиб. А Марьяненко, народный артист Советского Союза, корифей украинского театра, профессор, огромный такой, красивый был мужик, красавец. 80 с лишним лет, а он красавец. А играл он любовников, с Заньковецкой играл героя-любовника, и ходил в такой черной профессорской шапочке, степенный такой, красавец большой. Кстати, ваша актриса вашего города Глотун* Люба, она была моей согруппницей, не сокурсницей, а согруппницей. Вот эти два …- Марьяненко и Ольховсий, а параллельная группа – был Глаголин педагог. А Марьяненко был руководителем и той, и другой группы курса. По десять человек группа примерно, по 12 была. И Ольховский этот, педагог, когда меня послушал, посмотрел меня и говорит…Не говорит, а пошел к этой самой…Да, говорит, вот тебе сейчас записочка к библиотекарю, монолог выучишь к завтрашнему дню, монолог Саввы Чалова из пьесы там какой-то. Я попробую, говорю, и пошел ко всем педагогам – по русскому языку, диктанты который принимал, по сочинению, по истории. Что там? Какие уроки надо было сдавать экзамен, и сказал…Он только на украинском говорил…Он перевел, кстати, на украинский язык, вот Трофим Карпович Ольховский перевел на украинский язык систему Станиславского «Работа актера над собой». И сказал: я хочу, чтобы цей хлопец робити че хочете (он педагогам говорит), а шо бы сей хлопец бил у меня на курсе. И все, и это решило мою судьбу. То есть они мне давали готовое сочинение русское со всеми знаками препинания, подсовывали тихонечко, я его переписывал тихонечко. По истории мне давали заранее билет, который я должен был выучить там. И так далее. А по украинскому сочинение – просто сочинение какого-то года, кто-то прекрасно написал, мне давали, я его тоже переписывал и сдавал. Вот я поступил в театральный Харьковский институт. И это счастье великое и везение. И вот как судьба распорядилась. Киевский хороший был институт, хороший, но Харьковский был великий институт. Там были все, кто был изгнан. Ну, вот я вам сказал о Глаголине. Глаголин был сын режиссера императорских театров, который эмигрировал с белыми, а он был такой гастролер, актер-гастролер, великий периферийный гастрольный актер. Но когда отец уехал, то, конечно, ему жизни уже не дали, никаких гастролей. И он просто умирал с голоду. И Харьковский институт его приютил, и он стал руководить, и какие-то там копейки… Они тоже копейки получали, эти педагоги. В советское время все получали копейки. Кроме фарцовщиков и нарушителей закона, все получали от зарплаты до зарплаты, кроме там партийных боссов, которые имели магазины, где… Колбаса в магазине стоила 10 рублей килограмм, а у них 15 копеек. Они жили, за счет этого они лучше жили, чем все остальные. Простите, что коротко.

– Мы знаем Ваше отношение к старинным песням, увертюрам, русские народные песни, духовные песнопения, арии, баллады, перемежаемые монологами о России, и Вы спели «Хованщину» Мусоргского…. Какой бы песней или словами из песни Вы бы охарактеризовали сегодняшнюю ситуацию в стране?

– Тут не песня даже подходит больше. Тут подходит…Охарактеризовать положение в стране и вообще, что делается и что хотелось бы, чтобы делалось, это наверное все-таки Мусоргский больше всего подходит для этого. И кстати, и «Хованщина», и «Борис Годунов» пушкинский, Мусоргского и Пушкина. Даже, скорее, так – Пушкина и Мусоргского «Борис Годунов». А еще Крылов Иван Андреевич, который… Я не буду всю басню вам говорить, но который, в общем, «Конь и всадник». «Какой-то всадник так коня себе нашкурил, что делал из него все, что изволил, не шевеля почти и поводов, конь слушался его лишь слов. Таких коней и взнуздовать напрасно, хозяин некогда сказал. Ах, право, вздумал я прекрасно, и в поле выехав, с коня узду он снял. Почувствовав свободу, сначала конь прибавил только ходу, и вскинув голову, потряхивая гривой, потом он выходкой пошел игривой, как будто теша седока. Но смейся, как над ним управа не крепка, взял скоро волю конь ретивый. Вскипела кровь его и разгорелся взор. Не слушая слов всадниковых боле, он мчит его во весь опор черезо все широко поле. Напрасно на него несчастный всадник свой дрожащею рукой узду накинуть покушался. Конь боле лишь серчал и рвался. И сбросил, наконец, с себя его долой. А сам как буйный вихрь пустился, невзвидя света, ни дорог, пока в овраг, со всех махнувши ног, до смерти не убился. Тут в горести седок: мой бедный конь, сказал, я стал причиной твоей беды. Когда бы не снял я с тебя узды, управил бы, наверно, я тобою, и ты бы ни меня не сшиб, ни смертью столь жалкой не погиб. Сколь ни приманчива свобода, но для народа не меньше гибельна она, когда разумная ей мера не дана». Вот с нашего народа скинули узду, которая была слишком жесткая и жестокая. И когда скинули узду, все ринулись, кто во что горазд. Контроль снят, цензура снята, то есть, делай, чего хочешь, вороти, чего хочешь. Ну и каждый в меру своей испорченности стал воротить, и наворотили. Поэтому вот это, наверное, Иван Андреевич самое точное дал, в общем-то. Вот просто анализ нашей жизни. Уже люди мечтают, даже о Сталине мечтают: хоть бы Сталин пришел, порядок-то надо какой-то, чтобы был в стране. Да, страшно было бы, но зато хозяин есть. У него не было в банке ни в каком, даже в русском банке ничего не было, уж не говоря о швейцарском, и не было вилл в Испании, в Италии, во Франции как у наших нынешних многих власть предержащих и олигархов. И там и яхт не было за счет русской земли и русского… Не было Абрамовичей, не было этих всех, кто нажился благодаря нашей нерадивости, нашему, в общем-то…

– Алексей Васильевич, а Вы бы какой власти отдали бы свое предпочтение, как Вы думаете?
– Жить при какой власти? Я бы предпочел жить при власти, которая была бы разумная, перво-наперво. Вот, допустим, при такой власти как в Сингапуре. Сингапур был сточной ямой всего этого региона. Туда вся грязь, которая была во всем мире, туда на кораблях свозилась, и там была мусорная яма. Пришел человек, китаец, кстати говоря, такой этнический китаец, но он сингапурец по рождению, и за 30 лет правления своего Сингапур, даже быстрее, он превратился в самую чистую землю, какая есть, потому что там за одну брошенную резинку жевательную 500 долларов штраф, за плевок – 500 долларов штраф. Притом доносят… Доносителю давали часть этих денег. Ни одной резинки, ни одной бумажки, нигде ничего нет. Они выпускают компьютеры, они в общем, сейчас… Нанотехнологии у них уже давно. У нас только собираются их внедрить, а у них уже давно там нанотехнологии. То есть Сингапур стал процветающим государством, где люди живут, а не выживают. Еще вопросы.

– Фильм «Похороните меня за плинтусом», с какими эмоциями снимались в этой картине? Такой тяжелый фильм, хороший несомненно, но вот такой сложный… Каково было играть в этом фильме?
– Хороший – я не согласен, потому что я воевал и просил… Но там продюсеры руку приложили, они хотели, чтобы чем грязнее, тем лучше. Я был против всего этого, потому что у меня роль там была, там монолог был, когда он рассказывает своему другу. И в книге этот есть монолог. Когда он рассказывает ему, другу, почему, как жена, что с женой, что она психически больной человек и так далее. То есть это выход какой-то есть светлый. Я говорю: но хоть один человек должен быть в семье, за которого может этот мальчик уцепиться? Пусть будет дедушка. Пусть у них будет мужская такая солидарность. Нет, нет и нет. И в середине фильма я хотел уйти, но они вызвали родителя в школу, жену вызвали из Москвы, чтобы она управила меня, что я не слушаю режиссера. Вот как в школу вызывают родителей и так далее, чтобы она как-то меня приструнила. Я говорю: ты не вздумай вообще ехать. Она мне по телефону говорит. Я говорю: ты не вздумай ехать еще, это совсем будет уже как в школе нерадивые…Я говорю: хрен с ними, пусть делают, как делают. Все равно я свое там чуть-чуть протащил, но мало. А так я сказал: а, пусть будет так, как вот мегрельский язык. Есть мингрелы, они разговаривают, их грузины даже не понимают, у них язык какой-то особый. И тогда… А получилось как? Бог раздавал языки, и всем роздал, а потом подъехал к речке, еще там за речкой надо отдать кому-то язык, он кричал, кричал перевозу. А они сидели как раз, пурмарилья* была, они квасили. И он кричит: эй, перевезите меня.. А он эй… Он стоял, стоял, потом говорит: разговаривайте, как хотите. И так появился мегрельский язык…

– Алексей Васильевич, а Вы с Никитой Михалковым тоже спорили во время съемок?
– Знаете, как. Никита Михалков…, надо к нему ходить просто как в школу. Про Никиту рассказываю два слова буквально. Снимались в «Двенадцати», и там Валентин Иосифович Гафт снимался тоже, ну и зарплата… Знаете, как, все, вот зарплата. Я говорю: Валентин Иосифович, вы получили зарплату? Он говорит: какую зарплату? Я говорю: ну как же, нам это самое, сейчас привезли зарплату, будут давать нам гонорар. Он говорит: что, нам еще платить будут? Я говорю: ну да. Леша, говорит, это мы должны платить за мастер-класс, который мы получаем. Мы должны платить за мастер-класс – вот так Никита ведет съемки. Дальше он снялся у Никиты во втором фильме, вот эпизод «Опаленные солнцем-2»…Вот так снялся, маленький эпизодик в тюрьме, он там играет какого-то чудика. И он после съемки подходит к Никите и говорит: Никита, сколько с меня?
– Спасибо Вам большое. Здоровья Вам и Вашим близким!

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники