Контакты

7777373@mail.ru

Интервью брал: М. Верещагин

Категория:
Интервью

«…А вот в Петербурге, в Москве он уже больше.. там много черных, там уже диаспоры, там уже люди собираются и уже начинают русских валить, просто реально убивать…»

— Алексей, спасибо, что Вы согласились ответить на мои вопросы. Сергей Аполлинариевич Герасимов в свое время своим студентам говорил: перед тем как вы будете снимать картину, подумайте, во имя чего вы снимаете? Или, когда уже сняли: во имя чего вы сняли эту картину? Алексей, Вы не задавались таким вопросом никогда?

— Во-первых, Сергей Аполлинариевич жил в Советском Союзе и это было концептуально, а я живу уже в новой России, и, конечно же, я таким вопросом не задаюсь.

— К вопросу, как на молодежном жаргоне, что уже достал, но я хотел бы, чтобы для аудитории Вы повторили. Вы снимаете в последнее время непрофессиональных актеров, и в последней вашей картине «Я тоже хочу», которая была представлена в Италии на Венецианском кинофестивале, это принципиально – не брать профессиональных актеров? Потому что во многих интервью Вы говорите, что они не живут, а играют, а Вы хотели бы видеть на экране, что именно живут. Правильно?

— Это правильно, потому что артисты, они испорчены театром. И если ты снимаешь жанровое кино, то нужно использовать артистов, которые играют в театре, потому что они знают, что такое жанр. А если ты снимаешь внежанровое кино, то, конечно, нужно снимать личности, которые играют сами себя. У меня в последнем фильме нет ни одного профессионального актера.

— Когда Вам был адресован вопрос по поводу гонораров актеров, Вы сказали, что этим вопросом занимается продюсер. На мой взгляд, это правильно – что не режиссер должен этим заниматься, а люди, которые непосредственно отвечают за финансы. Каждый должен отвечать за свое дело и каждый должен заниматься своим делом. Но у нас профессиональные актеры, с которыми я общаюсь, говорят: ну да, все к тому идет, что сейчас везде непрофессионалы. Вы разделяете точку зрения, что непрофессионалы пришли и на радио, и на телевидение, и в кино, и в магазин вы приходите, и видите объявления: требуется кассир, обучение три дня. Как Вы считаете, это реалии времени или просто нет времени учиться? Или время диктует то, что происходит?

— Я считаю, что это зависит от директора магазина, например, от режиссера, от продюсера, потому что это очень-очень индивидуальная вещь, и тут нет какой-то концепции единой.

— У Вас же все равно проходит кастинг? Даже непрофессиональные люди-актеры все равно проходят кастинг, проходят фотопробы?

— Нет, у меня не проходят, потому что у меня как-то… Я один раз в жизни провел кастинг и ошибся. Это в фильме «Замок», втором моем фильме. И после этого я уже кастинг не проводил. Я знал, кого я буду снимать, когда и как. А в последнем фильме я попросил ассистентов и актеров подогнать мне девушек, которые согласятся бегать голыми по снегу. Согласились пять, я выбрал одну. Вот это был кастинг. Никто ничего не фотографировал и не снимал.

— Вы выбрали одну, уточним, непосредственно, чтобы роль была исполнена, а сколько девчонок бегали обнаженными по снегу в картине или она была одна?

— Конечно, одна. Одна играла роль, выбираешь одну для всего сразу.

После этого непрофессиональная актриса заболела и выздоровела, слава Богу!

Но она мне очень благодарна. Сказала «спасибо».

— Алексей, чтобы завершить эту тему. Ведь кастинги все равно были – «Брат», «Брат-2», «Жмурки», это же профессионалы играют, известные актеры, и неужели без кастинга?
— Нет, кастинга не было никогда у меня. У меня был кастинг один раз, когда я снимал первый фильм. Я испугался, потому что я не знал, кого снимать, приходили артисты, и мне никто не понравился. Я сидел в холле «Ленфильма», и прошел Витя Сухоруков мимо, а мне ассистент говорит: а вот и Витя. Он худой был, красивый такой.

— Но лысый уже тогда?

— Еще нет. Я говорю: давайте, попробуем. А там была фраза. Она говорит: у нас будет сын. Лика Неволина снималась. У меня в сценарии было: это вздутие. А он забыл. И когда он оставил пластинку, она говорит: у нас будет сын, он говорит: это опухоль. И я засмеялся. И мне так понравилось, и я его утвердил. Но, в общем, не жалею.

— Мне посчастливилось общаться с Виктором Сухоруковым, с этим замечательным актером. Он очень глубокий человек, и эта глубина передается и на экране. Он выходит за рамки актерского мастерства. Виктор Сухоруков, он глубже. Когда говорят: Ой, он хорошо сыграл, я поправляю: простите, он прожил эту роль. Вы согласны?

— Нет, Витя – настоящий. Я с ним в коммуналке жил вместе в Ленинграде. Мы в одной квартире коммунальной жили. Откуда я его знаю, собственно говоря? Но это было потом уже. И он был действительно глубокий такой человек. Он тогда водку пил.

Но ведь водку тоже надо уметь пить?

Он не умел, он пил действительно сильно. А сейчас не пьет вообще, давно уже.

— Но Вы все-таки согласны, Алексей, что многие актеры начинают пить от невостребованности? А Виктор Сухоруков на сегодняшний день – востребованный актер,

— Востребованный.

— Некогда водку пить?

— Но он обижается, что я его не снимаю. Честное слово. Он мне говорит: почему ты меня не снимаешь?

— А что Вы отвечаете?

— Я говорю: ну так… Так же, как и Маковецкий, тоже обижается. Потому что я их снимал во многих фильмах, того и другого.

— Оба такие сильные актеры. А какой Алексей Балабанов в жизни? Вы, как говорят сейчас, пользуетесь минимумом, Вы и в еде неприхотливый человек, и в быту, тоже неприхотливый человек, потому что прошли многое – и общежитие, и армию, трудности все нашего советского периода. Это действительно так? Вам и на сегодняшний день после того, как столько призов, столько фильмов, столько признаний на международных фестивалях, в том числе и класса А*, вы останавливались и в дорогих отелях, и в Италии, и в немецком городе Котбус, где вы получали призы, вы все равно остаетесь приверженцем другого жизненного уклада?

— Я просто жил в коммуналке раньше, сейчас у меня квартира своя. Поэтому я как-то уже… Не знаю.

— Но квартирой не Вы занимаетесь? Вам помогают близкие люди? Дизайном, бытом?

— Мне продюсер Сергей Сельянов денег дал на квартиру, вот и все, и я купил квартиру. То есть, конечно, помогают люди. А как по-другому? Я же зарплату не получаю. Просто когда мне нужны деньги, я прошу у Сережи, и он мне дает. У меня жена работает.

— Я только хотел сказать, Надежда Васильева (известный художник по костюмам – М.В.), она, наверное, занимается интерьером, бытом?

— Всем она занимается вообще. Я как-то так, вне быта.

— Ваши сыновья Петр и Федор на сегодняшний день, по каким стопам пошли, папа думает о сыновьях?

— Они очень разные. Потому что Федор, он умный, он окончил университет, у нас красный диплом, как-то все так, у него правильно, он много книжек читает.

— Кстати, в наше время это редкость, молодец.

— А Петр, он бестолковый совершенно. Он выше меня на голову, красавец, девушки его любят. А он сидит, в компьютер играет, в школу не ходит, и плевать ему вообще, ничего не хочет. Другой человек совсем.

— Но Ваши сыновья Ваши картины, конечно же, смотрят? Вы собираетесь за семейным столом, вы обсуждаете эти картины?

— Нет.

— А с мамой? Мама же была на показе вашей последней картины «Я тоже хочу» в Анапе, на «Киношоке». Что она сказала, если не секрет, Вам лично про эту картину?

— Но она знает же меня, я же про себя историю рассказывал. После девятого класса она же меня отправила в эту экспедицию, а потом я умер. Она заплакала, страшно расстроилась, сказала, что ей очень не понравился конец, потому что он настоящий.

— Я хочу вас спросить про Санкт-Петербург, про Ленинград. Когда Вы возвращаетесь в город на Неве, Вы чувствуете этот дух творчества, дух культуры?

— Да нет, я там живу и все. Я чувствую дух культуры в стране.

— Какой он?

— В Нижнем Новгороде, в Екатеринбурге, в Норильске, в Иркутске, во Владивостоке – везде дух культуры, он русский. А вот в Петербурге, в Москве он уже больше, там много черных, там уже диаспоры, там уже люди собираются и уже начинают русских валить, просто реально убивать. А в Сибири и на Урале пока еще нет.

— Ну, там им не так комфортно.

— А туда китайцы придут.

— Мне мама говорила: учи, сынок, английский. А теперь мы говорим детям: учите, детки, китайский. Вы улыбаетесь, но так оно и происходит. Ведь за 10 лет прирост китайского населения – 200 миллионов человек. У нас население было 146, сейчас уже 142 миллиона человек. Вот и все, не надо ничего говорить, просто назвать такие цифры. Что происходит?

— Я думаю, что наши главные, что Путин, что Медведев, они сдадут Сибирь, сдадут Курилы, сдадут Сахалин японцам.

— В аренду?

— Да. Как в свое время продали Аляску, сейчас продадут Сибирь, потому что там огромное пространство. Я там много раз был, я там все знаю. Там огромные пространства, и они не освоены. И там, где нет нефти, они сдадут.

— У меня обывательский вопрос. Мы расширяем Москву в рамках Подмосковья. Я беседовал с Ириной Константиновной Родниной, она сама сказала, что она очень болезненно относится к точечной застройке Москвы, Санкт-Петербурга, и в то же время говорит: почему не построить город между Москвой и Санкт-Петербургом? А я подумал: может быть, просто создать условия в других городах, которых много по России, условия для жизни, для творчества, для работы… Просто восстановить те города, которые раньше жили…

— Это очень правильная идея, потому что я учился в Горьком, нынче Нижний Новгород, родился в Свердловске – это умирающие города теперь. Это огромные города, просто там производства, там много всего, а люди оттуда уезжают.

— Я был поражен. Из Нижнего Новгорода менеджеры уезжают в Москву. Ведь Нижний Новгород – это культура, это университеты. Да тот же Свердловск, Вы же начинали ассистентом режиссера на Свердловской киностудии.

— Да, я там был пять с половиной лет.

— Все работало. Свердловская киностудия, было производство.

— Хотиненко там свои первые фильмы снимал. Там театр отличный был.

— Мы с Вами оптимисты, как в анекдоте. Пессимист говорит: да, хуже уже не будет. А оптимист: да будет, будет. Но в то же время я все равно продолжаю верить в людей, в лучшее, что будет, при этом понимая, что только сам, стержень этот мы не теряем. Алексей, давайте о кинематографе… Ведь старшее поколение делится на два этапа. Одни говорят, что это чернуха, такое смотреть невозможно. Другие говорят, что нет, наоборот, это надо смотреть, чтобы стремиться к лучшему. Я про Ваши картины. А Вы с тем старшим поколением, с которым вы общаетесь или говорите, что они вам говорят про ваши фильмы?

— А я не общаюсь, поэтому я не знаю, что они говорят. Я знаю, что Войнович сейчас председатель жюри «Киношока», он мне приз точно не даст, потому что я с ним однажды был в жюри «Кинотавтра», он был тоже председателем жюри, я его там серьезно подставил. Он не хотел давать Рогожкину приз, а мы все проголосовали. Там были молодые парни – Валера Тодоровский, Прошкин.

— Владимир Николаевич не злопамятный человек.

— Откуда я знаю?

— Есть же надежда! И в жюри там не только Владимир Николаевич, там и другие люди.

— Знаете, мне на самом деле не сильно важно. Не дадут, не дадут. Вот если бы мне дали в Венеции сейчас приз, это было бы для фильма очень полезно.

— Но Вы же вовремя субтитры не сделали, не подготовили, вы же не успевали, поэтому и не взяли в конкурс вас?

— Нас взяли в «Горизонты».

— Но могли и в основной конкурс…

— Но мы не успели, мы в феврале начали снимать кино. Как мы могли успеть? За полгода полнометражный фильм, мы сделали все, препродакшн, постпродакшн, все сделали за полгода. Конечно, не успели.

— Алексей, вы согласны с тем, что мы не то, что разучились, а, может быть, уже не хотим говорить на доступном понятном языке друг с другом? Уметь слушать? Уметь уважать собеседника? На Ваш взгляд, почему это происходит?

— Я не знаю.

— Больше читать надо изначально?

— Я так не делаю. Я говорю, если я сказал «препродакшн», потому что другого термина нет, и «постпродакшн» – у нас по-русски такого термина нет. А остальные слова я говорю… Я хорошо знаю английский язык. Я бы не стал выступать и пальцы гнуть, что я, типа, английский язык знаю.

— Вы согласитесь с тем, что уровень образования у нас все равно хромает?

— Хромает, безусловно, потому что сейчас компьютер – страшная вещь. Это наркотик серьезный такой. У меня младший просто в школу не ходит, он сидит за компьютером, играет в какие-то игры.

— Но папа беседует с младшим сыном?

— Его в школу надо пинками гнать, чтобы он в школу пошел. Вот мы сейчас уехали, я уверен, что он в школу не ходит.

— А у старшего своя жизнь?

— Старший-то как раз умный.

— Я имею в виду, так бы старший дал пинка.

— Он сейчас в Анапе. Он к бабушке приехал. Все-таки мы приехали сюда не из-за фестиваля. Я маму давно не видел, она больная, уже пожилая. И вот она вчера в кино пришла, расстроилась, заплакала.

— Вы, наверное, подумали, что не нужно было маме фильм смотреть? Но это она хотела, это было ее желание?

— Да, она хотела, мы ее привезли. Она уже плохо ходит, совсем больная, она все-таки 1936 года рождения.

— Алексей, если возвращаться к работе, к искусству, который вопрос Вы бы хотели, чтобы я Вам адресовал? Тот вопрос, который Вам практически никто не задает?

— Никакой.

— Вопрос от меня. Каким девизам, какого слогана Вы придерживаетесь в жизни, что Вам помогает творить, жить, любить свою работу, любить близких?

— Да нет никакого слогана, потому что в каждом случае свой слоган. Их может быть пять, шесть, семь. Главное – любить людей, которые рядом с тобой, вот и все.

— Спасибо. Я тоже стараюсь, и действительно люди открываются, даже те, кто со своими проблемами. Если они чувствуют, что ты к ним по-человечески… Я очень долго не мог понять, как это так – назло отвечать добром? Особенно когда я был подростком, я понимал, что назло лучше никак не отвечать. А как это по заповеди: назло добром? Это великая силища. Кстати, в Ваших картинах я всегда вижу все равно, что назло добром. Все говорят: а чему учат эти картины? Они как раз и учат, что назло отвечать добром, что этого киллера, убийцу, преступника все равно надо простить, дать ему возможность покаяться, возможно, он и исправится.

— В общем, правильно.

— Спасибо огромное.

Михаил Верещагин. Газета «Известия».

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники